Обо мне

Моя фотография
Москва, Russia
Добро пожаловать в мой блог!:)) Здесь я буду делиться с вами тем, что мне интересно. А интересует меня многое)) Моё самое любимое занятие - вышивка крестом, также нравится шить и вязать. Изучаю историю Великой Отечественной Войны. А ещё я с большим удовольствием занимаюсь коллекционированием кукол: современных и антикварных. Очень люблю шить для них наряды:)) Если у вас возникнут какие-нибудь вопросы, напишите мне по адресу LaCasalinga@mail.ru и я обязательно отвечу. Спасибо, что заходите:))

среда, 27 сентября 2017 г.

Об Алексее Николаевиче Толстом

"Не помню, кто меня привел к Толстому, кажется Волошин, а может быть, художник Досекин. Алексей Николаевич был в Париже в 1911 году, потом весной 1913-го; в один из этих приездов он и его жена, Софья Исааковна, жили в пансионе на улице д'Ассас. Рядом с пансионом находилось кафе "Клозери де лиля", где я сидел весь день и писал.

(...) Он любил Париж и как-то сразу его увидел. "Париж, всегда занавешенный, с домами, похожими один на другой, с мансардами, куполами церквей и триумфальными арками, перерезанный и охваченный, точно венком, зелеными бульварами..."

(...) За несколько месяцев до своей смерти Алексей Николаевич говорил мне, что, когда кончится война, он поедет на год в Париж, поселится где-нибудь на набережной Сены и будет писать роман; помню его слова: "Париж располагает к искусству..." Чудак, который, по словам Ю.К. Олеши, играл нелепого героя "Заволжья", никогда не чувствовал себя в Париже туристом: не осматривал, не восхищался, не отплевывался, а сразу начинал жить в этом городе, бывал в нем порой очень печален, но и в печали этой счастлив.

(...) Я хорошо знал того Толстого, которого написал П.П. Кончаловский, - лицо сливается с натюрмортом, человек с бытом. Но мне хочется рассказать о другом Толстом - преданном искусству. Его слова "Париж располагает к искусству" не были случайными. Как настоящий художник, он всегда был неуверен в себе, неудовлетворен, мучительно искал форму для выражения того, что хотел сказать. Он говорил об этом часто и в зрелом возрасте.

(...) Он хотел учиться живописи, но быстро это дело оставил. Когда мы познакомились, о картинах он говорил с увлечением; может быть, в этом сказывалось влияние Софьи Исааковны, которая была художницей; но Толстой обладал даром видеть природу, лица, вещи. Он водился с мастерами - краснодеревцами, литейщиками, переплетчиками, не только знавшими свое ремесло, но влюбленными в него, обладавшими фантазией.

(...) Стихи он часто вспоминал, и всегда неожиданно - то шагая по улице, то на дипломатическом приеме, то разговаривая о чем-то сугубо деловом, изумляя своего собеседника.

(...) Он был удивительным рассказчиком; тысячи людей помнят и теперь различные истории, которые он пронес через всю жизнь: о том, как в его детстве кухарка подала суп в ночном горшке, или о дьяконе, который загонял себе в рот бильярдные шары. Слушая его, можно было подумать, что он пишет легко, а писал он мучительно, иногда работал дни напролет, исправлял, писал заново, бывало - бросал начатое: "Понимаешь, не получается. Пакость!.." 

(...) Алексей Николаевич неоднократно мне говорил, что порой его рассказы рождаются "черт знает от чего": от истории, рассказанной кем-то десять лет назад, от смешного словечка. Я вспомнил наши ночные прогулки в первую зиму после революции. Толстой уверял, что я должен довести его до дому - на Молчановке, так как моего вида страшатся бандиты. (Не помню, как я был тогда одет, помню только, что Алексея Николаевича смешила шапка, похожая на клобук. Несколько лет назад мне принесли копию фотографии: Алексей Николаевич и я, подписано рукой Толстого: "Тверской бульвар, июнь 1918". Алексей Николаевич в канотье, а на мне высочайшая шляпа мексиканского ковбоя.) Толстой прозвал меня "тухлым дьяволом". Вскоре он написал рассказ "Тухлый дьявол" о писателе-мистике и козле. Писатель на меня не похож, да и шапка у него низенькая, круглая, а тухлый дьявол не писатель, но козел; все же рассказ родился в ту минуту, когда Толстой, посмотрев на меня, сказал: "Ты знаешь, Илья, кто ты? Тухлый дьявол! от тебя любой бандит убежит..."

Он работал не как архитектор, а скорее как скульптор: очень рано распрощался с планами романов или рассказов; часто, начиная, не видел дальнейшего; много раз говорил мне, что еще не знает судьбы героя, не знает даже, что приключится на следующей странице, - герои постепенно оживали, складывались, диктовали автору сюжетные линии. 

(...) В своих идеях он был представителем добротной русской интеллигенции (Это не определение рода занятий, а историческое явление; недаром в западные языки вошло русское слово "интеллигенция" в отличие от имевшегося понятия "работников умственного труда".)

Расскажу о первом столкновении Толстого с расизмом - задолго до второй мировой войны. Напротив "Клозери де лиля" помещалась огромная танцулька "Бал Билье". Толстые иногда туда ходили. Раз Софью Исааковну пригласил танцевать негр; она его представила мужу. Негр Алексею Николаевичу понравился и был приглашен на обед в пансион.  Среди пансионеров имелся американец; увидев, что Толстые привели в столовую черного, он возмутился. Алексей Николаевич наивно стал объяснять американцу, что этот негр весьма образованный человек, даже произвел его в князья. Американец ничего не хотел слушать: "У нас такие князья чистят ботинки". Тогда Толстой рассердился и выбросил американца по лестнице со второго этажа вниз - при плаче хозяйки, но при одобрительных возгласах других постояльцев - французов.

В 1917 - 1918 годы он был растерян, огорчен, иногда подавлен: не мог понять, что происходит; сидел в писательском кафе "Бом"; ходил на дежурства домового комитета; всех ругал и всех жалел, а главное - недоумевал. Иногда к нему приходил И.А. Бунин, умный, злой, и рассказывал умно, зло, но несправедливо; рассказывал, помню, как к нему пришел мужик - предупредить, что крестьяне решили сжечь его дом, а добро унести. Иван Алексеевич сказал ему: "Нехорошо", - тот ответил: "Да что тут хорошего... Побегу, а то без меня все заберут. Чай, я не обсевок какой-нибудь!" Толстой невесело смеялся.

Часто бывала у него петербургская поэтесса Лиза Кузьмина-Караваева; она говорила о справедливости, о человеколюбии, о боге. Дальнейшая ее судьба необычна. Уехав в Париж, она родила дочку, а потом постриглась; в монашестве приняла имя Марии. Дочка подросла и стала коммунисткой. Когда Толстой приехал в Париж, девушка попросила его помочь ей уехать в Советский Союз. Во время войны монахиня Мария стала одной из героинь Сопротивления. Немцы ее отправили в Равенсбрук. Когда очередную партию заключенных вели в газовую камеру, мать Мария стала в колонну на место молоденькой советской девушки.

(...) Он видел трусость обывателей, мелочность обид, смеялся над другими, а сам не знал, что ему делать. Как-то он показал мне медную дощечку на двери - "Гр. А.Н. Толстой" - и загрохотал: "Для одних граф, для других гражданин", - смеялся он над собой.

(...) Весной 1921 года я приехал в Париж. Толстой позвал на меня гостей: Бунина, Теффи, Зайцева. Толстой и его жена Н.В. Крандиевская мне обрадовались. Бунин был непримирим, прервал мои рассказы о Москве заявлением, что он может теперь разговаривать только с людьми своего звания, и ушел. Тэффи пыталась шутить. Зайцев молчал. Алексей Николаевич был растеря: "Понимаешь, ничего нельзя понять..." Вскоре после этого французская полиция выслала меня из Парижа.

Потом я встретил Алексея Николаевича в Берлине; он уже знал, что скоро вернется в Россию. В статьях о нем пишут про сменовеховцев, про "постепенный подход" к идеям революции. Мне кажется, что дело было и проще и сложнее. Две страсти жили в этом человеке: любовь к своему народу и любовь к искусству. Он скорее почувствовал, чем логически понял, что писать вне России не сможет. А любовь к народу была такова, что он рассорился не только со своими друзьями, но и со многим в самом себе - поверил в народ и поверил, что должно идти так, как пошло.

(...) В декабре 1943 года мы были с ним в Харькове, на процессе военных преступников. Я не пошел на площадь, где должны были повесить осужденных. Толстой сказал, что должен присутствовать, не смеет от этого уклониться. Пришел он с казни мрачнее мрачного; долго молчал, а потом стал говорить. Что он говорил? Да то, что может сказать писатель; то самое, что до него говорили и Тургенев, и Гюго, и русский поэт К. Случевский...

В последние годы его тянуло к друзьям прошлого. Часто встречался он с Алексеем Алексеевичем Игнатьевым и его женой Натальей Владимировной. Толстой его любил: в чем-то у них были сходные пути - оба пришли к революции из другой, прежней России. Бывали у Толстого В.Г. Лидин, П.П. Кончаловский, доктор В.С. Галкин, С.М. Михоэлс. Толстой ожесточенно работал над третьей частью "Петра Первого". Осенью 1944 года он был уже болен; я пришел к нему, он хмурился, старался шутить и вдруг как бы ожил - заговорил о своей работе: "Пятую главу кончил... Петр у меня опять живой..." Он боролся со смертью мужественно, и помогала ему не столько его живучесть, сколько страсть художника.

На Спиридоновке был прием в День Красной Армии. Все были в хорошем настроении: приближалась развязка. Вдруг по залам пронеслось: "Умер Толстой..." Мы знали, что он тяжело болен, и все же это показалось нелепостью - несправедливым, бессмысленным, ужасным. Он мне как-то сказал: "Илья, ты должен быть мне признателен по гроб - я тебя научил курить трубку..." Я думаю о нем действительно с глубокой признательностью. Ничему он меня не научил - вот только что курить трубку... Был он на девять лет старше меня, но никогда я не воспринимал его как старшего. Он меня не учил, но радовал - своим искусством, своей душевной тонкостью, скрываемой часто веселой маской, своим аппетитом к жизни, верностью друзьям, народу, искусству. Он сформировался до революции и нашел в себе силы перешагнуть в другой век, был с Россией в 1941 году. Глядя на его большую, тяжелую голову, я всегда чувствовал: этот все помнит, но память его не придавила. Я ему признателен за то, что мы встретились в глухое, спокойное время, в 1911 году, и что я был у него на даче, когда он 10 января 1945 года, больной, справлял свой день рождения - за шесть недель до смерти; признателен за то, что в течение тридцати пяти лет я знал, что он живет, чертыхается, хохочет и пишет - с утра до ночи пишет, и так пишет, что читаешь, и порой дыхание захватывает от совершенства слова."

И. Эренбург, "Люди, годы, жизнь", 1966 год

Комментариев нет:

Отправить комментарий